Изучение погребальных традиций и истории некрополей — замечательная возможность взглянуть с новой стороны на хорошо знакомые социальные явления: отношение к умершим безошибочно демонстрирует уровень культуры, нормы морали и состояние экономики государства в конкретную эпоху. В научно-популярной работе «Пляска смерти, или История кладбищ» (М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2025) социолог Бертран Мари исследует трансформацию поминальных практик во Франции: от обрядов, уходящих корнями в Античность, до новаторских подходов в похоронной индустрии XXI века.
Книжный рынок — зеркало настроений нашего общества, и вот уже несколько лет в этом зеркале отражается довольно необычная тенденция: стремительно растёт читательский интерес к научно-популярным работам о смерти в культуре. В независимых книжных больших городов можно найти полки с подписью «death studies»/«исследования смерти». Смерть предстаёт междисциплинарным явлением: рядом с записками судмедэкспертов стоят этнографические очерки о погребальных обрядах, а путеводители по городским некрополям соседствуют с авторскими рассуждениями о грибах и скорби.
Издательства поддерживают запрос аудитории: в продажу поступает всё больше литературы о траурных традициях, посмертных фото и картинах загробной жизни у разных народов. Кажется, особенно активно работу в этом направлении ведёт «МИФ»: издательство готовит к выходу целую серию «Культура смерти», не говоря уже о многочисленных новинках вроде «Мифов о смерти», «Мифов о мире мёртвых» и «Загробного путешествия», ставшего бестселлером. Книги об исследованиях смерти мы рассматривали и в предыдущих номерах «Территории L»: «Съест ли меня моя кошка?» владелицы похоронного бюро и блогера Кейтлин Даути и «Смерть в большом городе» в соавторстве писательницы Марии Рамзаевой и психолога Елены Фоер.
В фокусе исследования Бертрана Мари — социальная география некрополей. Учёный анализирует несколько веков жизни городов Франции через призму погребальной культуры: что отношение к смерти в обществе говорит о самом обществе?
Если вдаваться в подробности терминологии, формулировка «Пляска смерти, или история кладбищ» — оксюморон. «Пляской смерти» (на французском — «danse macabre») называют популярный в европейском искусстве Средних веков аллегорический сюжет. Представьте себе: на фоне живописного пейзажа скелеты, завёрнутые в белые саваны, пускаются в пляс, взявшись за руки со знатными дамами и монахами, королями и крестьянами, одетыми в меха купцами и бедняками в лохмотьях. Пугающий хоровод призван напомнить нам о суетности земных благ и недолговечности бытия, а оказавшиеся в одном ряду представители разных сословий символизируют демократичность, присущую смерти: перед ней равны все, независимо от статуса и богатства. Противоречие начинается после «или»: история кладбищ — всегда история неравенства. Пока средневековые художники размышляли о посмертной справедливости, надгробные памятники говорили об обратном. Гробницы с древних времён служили главным показателем социального неравенства: именно благодаря убранству захоронений археологи делают выводы о наличии иерархии в обществах древности.
Даже когда искусство проповедовало посмертное равенство, «пляску смерти» и «memento mori», топография захоронений свидетельствовала об обратном. Погребальное пространство было разделено непреодолимыми границами, где быть погребённым «ad sanctos» — в непосредственной близости к святым, под каменными сводами храмов — оказалось привилегией, недоступной простолюдину. За стенами церквей, а затем и вовсе за чертой города, бедняков хоронили в общих могилах, где память о них окончательно исчезала под слоем земли.
История европейских некрополей с начала XIX становится историей борьбы за право быть похороненным в индивидуальной могиле. Эпоха, когда буржуазия покоилась с миром под сводами соборов, а беднякам была уготовано коллективное захоронение на окраине, подошла к концу. Первые шаги в этом направлении предпринял Наполеон Бонапарт: масштабная реформа европейских некрополей — его заслуга. Императорский декрет о погребениях 1804 года положил начало демократизации кладбищ во Франции — затем нововведения подхватили и другие страны Европы. Благодаря реформам Наполеона все граждане, независимо от сословия и вероисповедания, получили на законодательном уровне право на погребение в отдельной могиле и на установку памятника. А знаменитое парижское Пер-Лашез, проект которого разработал Николя Фрошо по указу Наполеона, стало первым кладбищем нового типа, образцовым современным некрополем.
Место на кладбище, вопреки попыткам демократизации погребального обряда, продолжило оставаться (всё ещё остаётся даже сегодня) маркером положения в обществе и уровня дохода. Хотя власти пытались вводить запрет на коллективные захоронения, для самых бедных слоёв общества такой вариант оставался единственным возможным. Если и выходило обзавестись местом на кладбище, то только арендовать его на некоторый срок. Но что же происходило, когда он истекал? Те, кому было важно сохранить память о предках, после эксгумации хранили их черепа в специально отведённых для этого местах. Например, в Австрии и Баварии череп отбеливали, указывали на нём имя умершего, возраст и статус, после чего расписывали: мужские — венками из лавровых и дубовых листьев, женские — ветвями горечавок, стеблями гвоздик и роз.
Во Франции продолжает сохраняться такая форма владения местом на кладбище и в настоящее время: срок аренды необходимо продлевать каждые десять, тридцать или пятьдесят лет. Россиянам подобные правила могут показаться абсурдными, однако в 2009 году в Москве был запущен проект по «опекунству могил», эксперимент проходил на территории Введенского некрополя. Информацию о нём можно найти на сайте «Московского справочника ритуальных услуг»: «…людям предлагают вкладываться в память предков и на взаимовыгодных условиях. Человек восстанавливает заброшенную могилу за свой счёт и получает право сделать в ней собственное семейное захоронение». Требования к новым владельцам участка включали реставрацию исторического памятника и сохранение сведений о погребённых здесь ранее. По итогу проект не дал положительных результатов, а медиа «Похоронный траст» прокомментировало ситуацию в одной из недавних публикаций: «Программа закончилась неоднозначно — на месте большинства опекаемых могил появились новые монументы, а старые в лучшем случае были сдвинуты, а, как правило, снесены…».
География книги охватывает преимущественно Францию и страны Европы, однако Бертран Мари эпизодически выходит за эти рамки, чтобы сравнить их погребальные традиции с обычаями других культур, подчеркнуть универсалии или акцентировать внимание на отличиях. Один и тот же символ воплощает противоположные значения в разных культурных контекстах. Прекрасный пример — хризантемы. В японской культуре, например, хризантема связана с богиней Аматэрасу и солнцем, она — символ долголетия и императорской власти; однако в эпоху Мэйдзи за белыми хризантемами закрепился статус атрибута погребального обряда. Во Франции ритуал возложения цветов на могилы возродился в начале XIX столетия, в это же время здесь появилось новое растение, завезённое из Восточной Азии, — хризантема. В европейских странах она сразу стала ассоциироваться с поминальными церемониями и Днём всех святых в начале ноября.
Следующее столетие ознаменовал резкий поворот в европейской культуре смерти: общество, пережив две мировые войны и пандемию «испанки», оказалось глубоко травмировано — начиная с 1950-х годов тема смерти стала табуированной для западного мира. Однако патологическое отрицание смерти обесценивает сам процесс жизни: к счастью, сегодня мы наблюдаем глобальные перемены общественных настроений — ренессанс осознанного отношения к смерти, интерес к теме приходит на смену страху и отрицанию, и популярность книг об истории некрополей и погребальных обрядов — проявление этой тенденции. Финальные главы посвящены современным проблемам, с которыми столкнулась похоронная индустрия стран Европы: от специфики церемоний, обусловленной высокой смертностью во время пандемии, до разработанных при поддержке UNESCO проектов кладбищ для мигрантов, погибших в результате катастроф. В заключении работы Бертран Мари адресует читателю мысль: возвращение разговора о смерти в публичное поле — признак взросления общества, готового принять жизнь во всей её полноте.
Оставьте первый комментарий